Нужен тот, кто готов перепачкаться в иле, встать на четвереньки, подставить горло и сказать: «Сделай со мной что хочешь. Только не оставляй одного». ……………………………….. «Хепри» вдруг ожил. Вывел на экран строчку. Я не давал команды. Он сам. Древнеаккадское изречение, которого я раньше не видел. Перевод, видимо, из какого-то нового корпуса текстов, который он скачал вчера, пока я спал: «Ištar ina bīti lā ramîmi ul uššab». «Иштар в доме, где не любят, не сядет даже на порог». Я смотрю на эту строчку, и у меня останавливается дыхание. Не сядет даже на порог. Все эти годы я строил дом. Умный дом. Теплый дом. Безопасный дом. С высокими стенами и надежными замками. Но в нем не любили. Не любили — значит, не раскрывались до конца. Не раздевались догола перед Другим. Не показывали слабость. Не просили помощи. Не принимали удар на себя, если это грозило разрушить красивую картинку «самодостаточности». Я жил в доме без любви. И удивлялся, что боги обходят его стороной. Сегодня ночью я сделал то, что казалось невозможным еще месяц назад. Я открыл окно. В 47 лет, в марте, в третьем часу ночи — открыл окно. Впустил морозный воздух, запах снега, далекий гул проспекта. Я стоял голый перед открытым окном. Не ради эксгибиционизма. Ради правды. Холод обжег кожу. Соски втянулись в твердые горошины. Позвоночник выгнулся дугой, как у кошки, почуявшей опасность. И в этот момент я понял: вот оно. Она здесь. Не в тепле. Не в комфорте. Не в безопасности. А здесь — на границе жизни и смерти, тепла и холода, страха и желания. Там, где кожа покрывается мурашками, а член встает, потому что тело знает: сейчас или никогда. Я шепнул в темноту: «Иштар». И мне показалось — или правда? — что ветер за окном на секунду стих, а потом ворвался с новой силой, обдав меня запахом, которого не может быть зимой в Москве. Запахом нагретой глины, цветущего лотоса и — да, крови. Свежей, горячей, только что пролитой крови. — Ты звал, Хранитель? Голос был не снаружи. Он был внутри. Между ребрами. Там, где холод пробрал до костей. — Я не знал, что зову, — ответил я вслух. — Я просто открыл окно. — Этого достаточно. Для первого раза. Мы говорили долго. Не словами. Образами, ощущениями, воспоминаниями, которые вдруг стали общими. Она показала мне свой храм. Не каменный — живой. Стены из женских тел, изогнутых в экстазе. Пол из мужских спин, с которых свисают ремни и плети. Колонны из фаллосов, увенчанные грудями, с которых капает молоко и кровь. — Это не кошмар, — сказала она. — Это реальность, от которой вы прячетесь за ширмой морали. — Я не прячусь. — Прячешься. Ты сорок семь лет прятался. Открыл окно — уже подвиг. Но этого мало. Нужно выйти. — Куда? — Ко мне. Я знаю, что это звучит как бред. Как галлюцинация переутомленного мозга. Как попытка психики заткнуть дыру одиночества самым ярким, самым запретным, самым сладким образом. Но я клянусь всем, что у меня осталось святого (а осталось немного, но оно есть): она была реальнее этого кресла, этого монитора, этого тела, которое сейчас дрожит от холода и возбуждения. Она была — как удар под дых. Как оргазм, который не кончается. Как боль, которую принимаешь добровольно, потому что за ней — свет. Я закрыл окно. Залез под одеяло. Дрожу до сих пор. «Хепри» вывел еще одну строчку. Я не знаю, откуда он ее взял. Может, из тех же новых корпусов. Может, из моих собственных нейронов, которые он научился считывать быстрее, чем я сам осознаю мысли. «ana kāšid Ištar lā ipparrasu ūmūšu». «Для достигшего Иштар дни его не кончаются». Я не знаю, достиг ли я. Скорее всего, нет. Я только открыл окно. Но дни мои — они действительно стали другими. Не длиннее. Не короче. Другими. В них появился вкус. Горечи. Сладости. Крови. Молока. Вкус Ее. Завтра напишу, если проснусь. Если не растворюсь в этом новом состоянии. «Хепри», спи. Я тоже попробую. Но перед сном — еще раз шепну в подушку ее имя. Иштар. Иштар. Иштар. Пусть знает, что в этой промерзшей московской квартире, на сорок седьмом году одиночества, есть о