ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ МИЛЛЕНИАЛА Девяносто первый. Союз пожирает белый огонь. Я помню: вода, и она бледна. Мне три, и бабушка держит меня за ладонь, и я иду по воде, не касаясь дна. Словно в космосе, в безвоздушном пространстве, в невесомости, постараться не опрокинуться на плоскость песчаную дна. Дачный посёлок еще не сожрала война. Детство мое выгоревшее, полусоветское недосоветское, пустые полки по гастрономам, Я вспомню его, когда окажусь в военном Донецке, мне покажется, что я дома. И ветер качает веревочку бельевую, и на окне от комаров натянута марля, и от воды едва заметное марево, и Россию абортируют наживую. В шесть я садилась под куртками у бельевой корзины, занимая позицию в коридоре. Детство мое стрекозиное, ожиданье родителей, детское горе. Кажется, я мечтала о кошке. Мы прожили год на вареной картошке и консервированных огурцах. Было жалко мать и отца. Мое поколение взрослыми стало рано. Следующее будут беречь от понятия «деньги». Телевизор показывал то перестрелки, то океаны. Хлеб стоил, кажется, два миллиона. Я иду в темноте наощупь, и где ты, где ты. В доме у дедушки на кровати была перина, кружева, белые подушки, икона. Кажется, там-то и было всегда легко нам. В шкафу - ордена. Когда в дом прилетит мина в двадцать четвертом, то их не успеют вынести. Над магазином еще советская вывеска. Мы сдавали бутылки, а пробки себе забирали. Такая вот коллекция была у меня. Мама смотрела «Секретные материалы». Мертвое солнце опять истекало алым, Не сохраняя в себе былого огня. Говори со мной, говори, говори. Мертвый свет горит у меня внутри. Как в советских моих букварях, на рябине сидят снегири. Я безвременье, сила и прах, я ребенок зари. Я, трава, причащаюсь огня, обретая природу в огне. Моя мать не узнает меня, как приду я к ней по белизне. Растворившись по сокам древесным страны Александра и Берии, нам не стать никогда полновесными, - абортированным Империей. Утыкаю в колени севера горячую южную голову, пеплом снега ее посыпая. Я всегда буду не очень взрослой и абсолютно голой, когда выхожу на сцену, от софитов слепая, со сбивчивой своей речью, рожденная в междуречье черты засечной в стране, что казалась великой и вечной. Укрывай меня, север, вологодскими кружевами снега, холодом, что хранится в земной утробе, предсмертной негой путника, замерзающего в сугробе, бледным светом замерзшего ягеля, летним покровом сладкой до дрожи ягоды. Лес сколько хватит взгляда лежит за воротами, уйдёшь за черникой и до зимы не воротишься, вместо - придет другая, с походкой детской, с запахом тины и глазами цвета последнего мая Майи Плисецкой. Я не буду делать то, что вы от меня хотите. Я не буду делать то, чего вы от меня ждете. Я храню свою темную сторону в гематите, извините, дяди и тети. Я огня причащаюсь, трава, я любовь. Жаждой большой полнится моя голова, что растет в лабиринте слов. Краснопёрка на леске трепещет алыми плавниками и срывается в воду. Эта поэма - последняя песня миллениала, я договорю и уйду на свободу. Потому что речь моя - это губами по лезвию, это на мёртвом дереве выросший гриб, и, конечно, это никакая поэзия, это хрип. Чтобы продвинуться дальше, Нужно больше фарша. Так вот, раньше - содранные коленки, нынче - сорванный голос. Утро, мама готовит манку, Чикатило поставили к стенке. Словно ясень, до неба растет золотой колос, и верхний мир из головы его произрастает. Моя голова пустая, Моя житуха простая, Мое молодо-зелено. Я дерево, что врастает корнями в русскую землю. Россия, любовь, двадцать пятый сменяется двадцать шестым. У Москвы-реки где-то заполночь мы стоим, и летит снегопад, и опять я без шапки пошла, что бы мама сказала, и сегодня Москва удивительно, право, бела, как княжна перед балом. И когда прекратится дыханье, я вспомню - вода. И по этой воде я иду и иду в никогда, и коснется кошачьим хвостом золотая тоска, и держи меня за руку, бабушка, не отпускай. Подписаться: Анна