Вот, значит, болтается камень в пустоте... И было на нём всё что угодно, и появилась на нём, в конце концов, какая-то грязь. Не грязь даже, а вонючая жижа. И стала она сохнуть под звёздами, облучаться радиацией, её мочило дождём из ледяных комет и сушило жаром молодого солнца. В этой жиже что-то шевелилось, булькало, давало осадок. И вот, в одной из её лужиц, собрался комок. Липкий, неуклюжий. А рядом с ним, в присутствии его, возник ещё один. Потом — третий. А так как жижа-то уже давно просочилась во все трещины, во все поры камня, то и комки стали плодиться везде. В каждую щёлочку, в каждую микроскопическую дырочку затекала эта плодородная слизь — и рождала в темноте свои странные сгустки. Они росли, твердели, множились. Одни прилипали к отвесным скалам и лепились на них всё выше и выше, ярус за ярусом. Плоские же участки камня и вовсе утонули в сплошном ковре из этих наростов. И была в этом своя алхимия: комки появлялись из жижи и грязи, питались ими, а умирая, снова расползались вонючей грязью, которая тут же рождала комки новые. Так, сама того не зная — ведь знать-то она не могла, — жижа творила артефакт. В слепом своём стремлении просочиться ещё глубже, залезть в самые сокровенные недра камня, она плодила эти структуры всё сложнее и хитрее. А те, в свою очередь, жаждали впитать в себя ещё больше жижи, чтобы породить ещё больше себе подобных. И так, из бесконечного круговорота грязи и комков, однажды явился Артефакт, какого не было прежде. Он был сложнее всех, и в нём таилась новая сила — он сам умел рождать артефакты. Невиданные, нежданные. И так вышло, что слепая, вонючая жижа, в конечном счёте, получила шанс облепить и другой камень, что плывёт где-то там, в холодном свете далёкой звезды.