На них интересно смотреть, когда они вместе. Мама солирует. Она отвечает на вопросы вместо дочери (помните, я выше об этом писала? Но одно дело бессловесный двухлетка, а другое – почти взрослая девушка), ни на секунду не замолкает, бурно жестикулирует, в какой-то момент пускает слезу, когда рассказывает о родах. И это НЕ манипуляция, она и правда переживает давний опыт как сиюсекундный. Девушка сидит молча, практически не шевелясь, но несколько раз я замечаю, как она вскидывает глаза и в них будто сверкает молния. Ярость, вот что это такое. Видимо, когда мама наступает на какое-то очень больное место, бесцеремонно вламываясь в интимные границы души. Протестовать в этой семье запрещено, любое проявление агрессии – вне закона. Девочка практически обесточена, энергии нет совсем. Мама ничего не замечает. Ей хорошо, она цветет и парит. Еще и мое время отъедает – никак не может выйти из кабинета, захватывает добрых десять минут от обеда. Уффф! Ярость чувствую и я тоже. Самое смешное, что она уверена, положила жизнь на алтарь семьи, принесла себя в жертву. Мы работаем с девочкой над выстраиванием её границ. Время от времени на прием приходит мама, и, как ни странно, она слышит то, что я ей говорю. Похоже, что у неё тоже огромная потребность быть понятой, принятой и выслушанной. По-хорошему, ей бы тоже пойти на терапию, выяснить, что там с бабушкой (и линия поколений уходит за горизонт). Одно понятно: слияние как модель отношений передается в этой семье, как эстафетная палочка. Но страшные сны девочки заставили их обратиться за помощью, и в конце тоннеля забрезжил какой-то свет.