В связи с понятием «настоящего человека» также рассматриваются (хотя и не лишённые противоречий) два возможных способа его воплощения. Первый из них можно было бы назвать типом неизвестного посвящённого. Сыма Цянь писал: «Адепты учения Лао-цзы в особенности заботились о том, чтобы пребывать в безвестности, не имея ни имени, ни славы». Ещё одно высказывание: «Тот не Мудрец, кто оставляет след». «Настоящий человек» может отождествляться с самым обычным человеком, в том числе с самым презренным человеком, казалось бы, лишённым знаний, способностей, практичности, культуры, честолюбия, послушно плывущим по течению, ничем не выделяющимся, заурядным: в его повседневной жизни и в его поведении никак не отражается и не проявляется его истинная глубина. Этот непроницаемый тип посвящённого может показаться – и до определённой степени, действительно, представляется – специфически дальневосточным, однако он может встречаться также в других традициях, в частности, в Махаяне и исламе, затем в западном герметизме и розенкрейцерстве. Таким образом, описание «настоящего человека» у Лао-цзы становится антиномичным, он отрицает существующие ценности и нормы, «малые добродетели», общепринятые правила, по аналогии с ним на память приходит исламский тип суфиев, так называемых Маламатия («заслуживающих порицания»), могущих обладать высоким, но скрытым достоинством, или тибетская легенда о Наропе, которому не удалось найти учителя Тилопу, потому что каждый раз встречая его, он не мог узнать его в человеке, совершавшем недостойные действия. В Дао дэ цзин можно встретить парадоксальные характеристики подобного типа. Он не близко и не далеко, он превыше чести и превыше стыда (гл. 56). Лишённый мирских обязанностей, он кажется бродягой (гл. 35). Неуловимый как волна в океане, он не любит одинокие высоты (гл. 20). Он остаётся прямым, согнувшись, полным в пустоте, невредимым в разрушении (22). Он носит обычную одежду, пряча драгоценности (гл. 70). В соответствии с уже упомянутым символом, он как вода, неуловим и всесилен, поскольку способен принимать любую форму (гл. 8). Он продвигается, не сходя с места, обладает, не беря, достигает, не идя, побеждает, отказываясь (гл. 69). Чтобы оставаться на вершине, он скрывает своё «я» (гл. 66). Он не стремится к захвату, если он хочет действовать, то его деяние остаётся тайным, можно было бы сказать, что он достигает цели без усилия. Он обладает таким физическим свойством как неуязвимость, которая служит признаком его трансцендентной отрешённости, создавая иной онтологический статус (гл. 50). О том же говорит и Чжуан-цзы: «В теле человека он больше не человек. Он живёт среди людей, оставаясь абсолютно равнодушным к их одобрению или не одобрению, поскольку не чувствует, как они. Он бесконечно мал, поскольку он ещё человек; он бесконечно велик, поскольку он принадлежит Небу». Ему вторит Ле-цзы: «Он возносит свой взгляд к небесам, или опускает его вглубь земли, устремляет его к далёкому горизонту, без тени волнения». Второй тип даосского «настоящего человека», напротив, соответствует ситуациям, в которых, при имеющихся социальных условиях, внутренние тайные качества сов падают с внешним авторитетом и достоинством человека, с исполнением им своих высоких социальных функций распорядителя, или правителя. В таком случае фигура «настоящего человека» сливается с образом «Сына Неба», одного из императоров правящих дальневосточных династий. Такова вторая возможность. Упоминания о «настоящем человеке» в таком понимании не менее многочисленны в Дао дэ цзин, чем описания шэнь-жэнь, принадлежащих к первому типу. Даосизм. Юлиус Эвола