📣🤝 Александр Кынев пишет (раз, два) о том же, о чём я думаю в последнее время. Тема партийного картеля — не новая для политической науки, но сейчас мы наблюдаем пик его кризиса, который удалось было с большим трудом отодвинуть во второй половине 2010-х — начале 2020-х, но не предотвратить. Что вообще такое партийный картель? Это концепция, которая была создана в 1992 г. политологами Р. Кацем и П. Мэйром на основе наблюдений за партийными системами Западной Европы. Партийный картель — это система из нескольких партий, которые: 🔹 осознали, что сотрудничество для них продуктивнее, чем конкуренция, поскольку их идеологические установки различаются минимально, а разногласия сводятся скорее к вопросу «как?», чем к вопросу «что?»; 🔹 тесно связаны с государством, поскольку зависят от финансирования из государственного бюджета (а не от членских взносов или пожертвований бизнеса) — в итоге грань между государственной бюрократией и партийными политиками всё больше стирается. Изначально западноевропейские партийные системы возникали вокруг ряда политических расколов: город/село, бизнес/рабочий класс, государство/церковь, центр/периферия и т.д. Однако во второй половине ХХ в. старые самоидентификации начали отмирать, и избиратели всё меньше чувствовали себя связанными лояльностью традиционно «своим» партиям. Тем в ответ приходилось стараться понравиться как можно большему числу избирателей, апеллировать к «среднему человеку», что размывало их идеологическое «лицо» и делало неотличимыми друг от друга. Лишившись надёжного резервуара поддержки (каким были, например, рабочие для социалистов и коммунистов), партии были вынуждены вкладывать всё больше средств в агитационные кампании, продвижение себя и своих кандидатов. Это делало их всё более зависимыми от государственной поддержки — в виде выплат за полученные на выборах голоса и других форматов финансирования. В этих условиях и начали возникать картели. Когда в стране есть две-три крупные партии, но им крайне трудно конкурировать, поскольку они практически неотличимы друг от друга, то выгоднее оказывается сотрудничать. К тому же интеграция партий с государственным аппаратом приводит к тому, что у них не может быть никаких значимых разногласий: если однажды было решено строить газопровод или вводить общеевропейскую валюту, никто не будет откатывать такие решения каждые 4-5 лет. Поэтому у картельных партий разногласия минимальны, уровня «повышать ли налог на собственность на 3%» или «отменять ли пособие для граждан с доходом более уровня Х». Зато все получат свои места и финансирование — кто-то чуть больше, кто-то чуть меньше, но практически гарантированно. Главная побочка для граждан в такой системе — то, что голосование не то чтобы теряет смысл полностью, но не может что-либо значимо изменить. Если вопрос налога на собственность или отмены пособия для вас неактуален, вы в целом можете выбирать партию хоть по цветам, хоть по симпатичности лица кандидата. Точнее, понятно, что если вы университетский преподаватель, то вы скорее проголосуете за один из сортов «левых», а если вы владелец фабрики — за один из сортов «правых». Однако, когда дело дойдёт до формирования правительства и формулирования его курса, это мало что изменит. Характерно, что левые уверены, что такая ситуация — следствие неолиберального поворота и доминирования капиталистической рациональности в политике, а правые — что это следствие левой культурной гегемонии и навязанного антинационального консенсуса. Другими словами, те, кто замечают существование картеля и пытаются осмыслить его причины, уверены, что картель работает против них в интересах их оппонентов. Соответственно, антикартельные силы призывают голосовать за идейно близкие партии, которые в картель не входят — или хотя бы за те, чьё идеологическое лицо ещё не полностью размылось. Для левых это будут партии левее социал-демократов (типа меланшоновской France Insoumise или немецких Die Linke) и зелёные, для правых — те, кого обычно называют праворадикалами (вро