Скажу несколько запоздало, но — умер Николай Чигасов. Он был моим другом. Иногда такие вещи доходят не сразу, и вот, что-то мне грустно. Николай сперва был интеллигентом, а потом стал солдатом. Где ему было лучше, не знаю. Кажется и там, и там приходилось по-всякому. Я только знаю, что на войну он пошёл от тоски. Я бы никогда не решился, наверное, и потому — то ли причина, то ли следствие этого — отношусь к тоске как к чему-то ценному и интересному. Созерцательно. Коля, кажется, от неё скорее бежал или, по крайней мере, плохо переносил. Как одомашненный волк, который не совсем понимает, что ещё делать, когда еда теперь появляется сама. Коля один раз сказал, что в моих глазах бездонная, вселенская грусть, и таким признанием меня тогда смутил. Но теперь он мертв, а я жив. Теперь он мудрее меня, теперь в его глазах этой глубины стало в тысячу раз больше. Интересно, что он знает теперь, чего не знаю я? Там, в вечности, что он открыл? Сильно ли удивился? Думаю, поскольку он был русским, — нет, удивился не сильно. Молча полу-улыбнулся бы, мол, "да чего рассказывать, ты и сам знаешь, вернее чувствуешь". Трагедия обрела закольцовку, завершенность. Бесконечность стала завершённой, обрела стены упокоенного отчаяния. "Там" всё очень хорошо и очень плохо одновременно, так же, как здесь. И уже потому — "жить можно". Точнее, мертветь, "мертвиться". А потом, быть может, возникнуть из чёрного шелка Ничто так же, как уходил в него — в очередной раз. Покойся с миром, дорогой брат. Прости, что в тот раз не увиделись.