художественный текст, а как своеобразную летопись. В таком случае «непоследовательность» героини и смена главного действующего лица объясняются не художественным просчетом, а следованием историческим событиям. В этом контексте Сэтэнай-Гуацэ предстает не просто как мятежница, а как реальная историческая фигура — «одна из военачальников — своеобразная нартская Жанна д’Арк». Её выступление против тирании было знаковым не только потому, что она подняла восстание, но и потому, что она, девушка, сделала это в обществе, где «ни она, ни любая другая женщина не имела права участвовать полноценно» в работе Хасэ. Это был «очень болезненный удар по самолюбию не только Князя-Бородача, но и всего тогдашнего нартского сообщества». Таким образом, образ Сэтэнай-Гуашэ в адыгском нартском эпосе оказывается гораздо более сложным и многогранным, чем это может показаться на первый взгляд. За именем великой матери и советчицы скрываются несколько персонажей, а судьба главной из них, Сэтэнай-Гуацэ, демонстрирует удивительную эволюцию — от мудрой матриархальной фигуры до воительницы, бросающей вызов устоявшемуся общественному порядку. Особый интерес представляет сказание «История Сэтэнай-Гуацэ», где героиня предстает не как безупречная мать героев, а как «непоследовательный», но от того не менее значимый персонаж, отражающий в своей судьбе реальные исторические процессы. Её сравнение с Жанной д’Арк подчеркивает архетипическую роль женщины-воина, которая берет на себя мужскую функцию предводителя в переломные моменты истории, даже если это противоречит вековым традициям.