​​Наша санчасть расположилась в деревне. Передовая рядом. Это где-то за Износками в стороне Вязьмы. Дивизия наступала на Вязьму. Раненых поступало много. Все дома были забиты ранеными. Вывозить не успевали. Сидим однажды в хате. А немец стал из орудий стрелять. И снаряды все ближе и ближе к домам разрываются. Стало нам страшно. Раненые почти все лежачие. Врач нам и говорит: «Девчата, выносите раненых в поле и раскладывайте по воронкам. А то в хату попадет, всех сразу и побьет». Мы стали их выносить. Вынесли. А сами к хате вернулись. Мешок с медикаментами забрать. Снаряды все ближе и ближе. Мы ж еще не знали, что немец нас отрезает. Я испугалась, сунулась под крыльцо. А возле окошка боец стоял, пожилой дядька с седыми усами. Рука у него перевязана была. Стоял и курил, смотрел в поле, где снаряды рвались. Там дорога проходила, большак. Его-то немцы и простреливали. Посмотрел тот боец на меня и говорит: «Что, сестрица, страшно?» — «Страшно», — говорю. А у самой уже слезы на глазах. Посмотрел он на меня еще раз, вздохнул и говорит: «А ты не бойся. Свой снаряд не услышишь. Ни снаряд, ни пулю». Сказал он это и зашел за угол. Тут снаряд разорвался. Треск! Дым! Копоть! Меня с ног сбило. Я погодя поднялась, глянула, а угла дома нет, весь так и расщепило, снесло. И бойца того нет. Только кусок шинели на тополе болтается да ботинок лежит на краю воронки, дымится. Вот тебе и судьба. Я себя ощупала — нигде ни царапинки. А хлевок напротив весь осколками посекло.