Пушкин придумал читателя, нащупал его среди лицеистов, декабристов, всякой аристократии. Он построил литературную традицию на русском языке, когда эту литературу ещё некому было знать. Читали, что вышлют из Парижа. Написанный им по ссылкам дамский роман «Евгений Онегин», наверное, – первый гипертекст на русском языке, богатый на панчи и плэйворды – игру слов, нажористый до ссылок на современные Пушкину: французскую, английскую и старую греческую литературы. Пушкин в шутку заместил собой стартовую русскую литературную традицию, дал дерево, из которого стали расти ветками: короткие рассказы, драматургия, романистика, исторический эпос и даже расстрельный жанр эпиграмм, который в постсоветской России жутко разросся в русском баттл-рэпе и диссах, в баре 1703. Механика там всё та же: рифмованный текст, адресованный оппоненту для его дискредитации. Бить при этом надо по разным этажам: от натуры и вида – до «чёрных» следов «био» и, наконец самое сложное – разбором слабых мест из репертуара противника. Для этого уже надо быть не только быком, ищейкой, психологом, но – стилистом. Каждый месседж в отдельности, и их общий строй работают на одну цель – демонтаж персонажа. Гоголь придумал, что «Пушкин — это русский человек через 200 лет», но ошибся. Ближе к телу прогноз, приписываемый Столыпину: «В России за 10 лет меняется все, за 200 лет – ничего». Литературная традиция развернулась, да шибко надорвалась, игра обеднела текстовиками и взбрыкнула – отскочила на первый уровень. И тута, на безлетье, сидим мы вместе со старухой: в землянке, да с разбитым корытом. А значит, и Пушкин снова нам в пример: если читателя нет, собери сам.