Со структурной перестройкой российской экономики опоздали примерно на четверть века. Наиболее благоприятным периодом для глубокой структурной перестройки были 2000‑е годы, когда сочетались высокие цены на нефть, устойчивые бюджетные профициты и быстрый рост ВВП на фоне относительно низкой долговой нагрузки. Тогда существовал редкий для России ресурсный и политический задел: можно было перераспределять часть ренты в пользу модернизации инфраструктуры, человеческого капитала и институциональных реформ без резкого ухудшения уровня жизни. Значительная часть повестки структурных преобразований того периода (включая элементы программы системной модернизации экономики) была либо реализована частично, либо отодвинута на второй план на фоне комфортной динамики сырьевых доходов. Всё свелось к простой формуле «деньги есть, что надо — купим!». К середине 2020‑х Россия подходит к теме «структурной перестройки» уже в принципиально иных условиях: под жёсткими санкционными ограничениями, с удорожанием критического импорта, сужением доступа к технологиям и ростом фискальных рисков. Это означает, что теперь реформы приходится обсуждать не с позиции силы и профицитного бюджета, а в режиме адаптации к внешнему давлению и внутренним ограничениям ресурсов. Структурные реформы в классическом смысле требуют трёх вещей: финансового «буфера», институциональной предсказуемости и доверия ключевых групп бизнеса и населения к долгосрочному курсу. В условиях, когда значительная часть бюджетных ресурсов перераспределена в пользу военно‑мобилизационных и силовых статей, а стоимость заимствований и импортных компонентов повышена, любая попытка серьёзной перестройки неизбежно упирается в вопрос, за счёт кого и чего она будет профинансирована. Это увеличивает риск, что под лозунгом «структурной перестройки» будут реализованы, по сути, точечные адаптационные меры и переразметка приоритетов в уже сложившейся модели, а не смена траектории развития. В дополнение, санкции и высокие внешнеэкономическая-внешнеполитическая неопределённости, которые усиливают внутриполитическую-внутриэкономическую неопределенности, объективно снижают горизонты планирования частного сектора. В таких условиях тяжело запускать долгие по окупаемости проекты в человеческий капитал и технологии, которые и составляют ядро настоящей структурной трансформации. И бонус: политическая память и «фобия реформ» Перестройка Горбачёва в массовом сознании значительной части управленческого слоя и силового блока зафиксировалась не как попытка модернизации системы, а как процесс, который привёл к потери контроля над элитами и к дезинтеграции государства. Эта интерпретация формирует устойчивое нежелание любых преобразований, которые могут затронуть основу распределения власти и собственности. Резюмируя. Прямо сейчас для «структурной перестройки» нет политической мотивации и нет достаточного набора ресурсов для её полноценной реализации. @ausguck