Разрушен в Харькове дом Бывал я у Миши с Альбиной в гостях, они, харьковчане, меня принимали как будто племянника. Странность же в том, что Миша — мой брат (лет на тридцать постарше). Троюродный, да, но к чему нам считать? Роднёй мы едины, а прочее мелочь... Однажды мне Миша архивы семьи внезапно отдал. У тебя, мол, надёжней. В живых Михаила лет двадцать уж нет. Альбина уехала в город соседний: спокойнее там. Это правильный шаг. Но... Миша, Альбина! Когда мы очнёмся??? И вот четверть века спустя в город, заснувший с трудом, влетела ракета, свистя. Разрушен в Харькове дом. Алина писала статьи. Я читал и публиковал их в газете берлинской. Алина писала про Харьков — как есть, про страхи и стойкость, про радость и горе. Однажды в Берлине мы встретились с ней, слегка поболтали, обнявшись в итоге. Она мне писала потом: ах, Берлин, хочу переехать! Отличнейший город! Но вскоре сказала: похоже, никак; я с Харьковом вряд ли смогу разлучиться, пока он в беде. Подожду до конца. Алина! Алина!!! Когда мы очнёмся??? А цели-то в общем ясны: пусть правит адский рандóм! И в самом начале весны разрушен в Харькове дом. Мой папа прожил много лет на Сумской, я в Харькове с ним не бывал. Не успели: он умер и был похоронен в Москве. Я в Харьков любил приезжать — этот город меня понимал. Я ходил по следам отца и других, кто к семье был причастен. Но больно навеки. Едва ли уже мне вновь посчастливится Харьков увидеть. И горько, и совестно. Наша вина, что это не сон, а кровящие будни. Действительность в мозг постоянно стучит. Но... Папа! Скажи мне!!! Когда мы очнёмся? Дубасит война пятый год холодом, злобой, стыдом. Чуть-чуть отвлечёшься — и вот: разрушен в Харькове дом.