★ Тот мартовский день в Чечне не предвещал ничего, кроме скуки. Воздух был прозрачным и холодным, под ногами хлюпала липкая глина — «чечен-земля». Блокпост у Курчалоя, где застрял Зябкин с сорока такими же солдатами, давно превратился в болото бездействия. Окружение кончилось, но ощущение ловушки осталось. Вино, добытое с соседнего винзавода, закончилось вместе с его взрывом. Осталась только серая, густая тоска, которую не могли развеять даже ночные беспорядочные выстрелы в темноту. Единственным событием должен был стать визит генерала. Старший по блокпосту, капитан Герасименко, отбирал сопровождающих для поездки на штабной блокпост. Желающих было много — это был шанс вырваться из томительного застоя, увидеть других людей. Зябкин, которого командир за глаза звал Буратино, занял свое место на броне БМП, несмотря на ворчание сослуживцев. Они боялись его огнемета, который болтался на боку и бился о сталь, но он лишь отмахивался. Война уже приучила его к мысли, что опасность редко приходит оттуда, откуда её ждут. Дорога пролегала мимо сгоревшего остова танка и глубокой ямы, где машину каждый раз подбрасывало, будто на американских горках. В тот раз пронесло. Штабной лагерь предстал хаотичным скоплением техники, врытой в землю, палаток и блиндажей. В центре стоял командирский КУНГ, похожий на металлический вагончик. В десяти метрах от него, стволом прямо на стенку, замерла БМП уральского полка. Её механик-водитель, молодой парень, суетливо копошился вокруг машины, открывая и закрывая люки. Никто не обратил на это внимания — все ждали рева вертолетных винтов. Зябкин нашел знакомого, второго огнеметчика Кольку. Тот был еще под впечатлением от ночного обстрела, его трясло. «Свою пулю все равно не слышно», — попытался успокоить его Зябкин. Эти слова повисли в воздухе горькой иронией, потому что в следующее мгновение мир взорвался. Не с треска пулеметной очереди, а с оглушительного, сухого «БАХ!», от которого сжалось всё внутри. КУНГ вздрогнул и перекосился, будто карточный домик. Офицеры, выходившие из него, попадали на землю. На секунду воцарилась тишина, которую тут же разорвали крики: «Сюда! Быстрее!». БМП уральцев дернулась, пытаясь завестись, но люди уже вскакивали на броню, чтобы вытащить оттуда водителя. Парень сидел, трясясь, с ошалевшим, пустым взглядом, уставленным в никуда. То, что открылось взгляду потом, не имело ничего общего с картиной боя. Не было здесь ни вражеских позиций, ни тактики, ни смысла. На земле перед исковерканным фургоном лежали три тела, туго завернутые в пропитанные кровью плащ-палатки. Четвертым, на носилках, был незнакомый прапорщик. Его левый глаз свисал на кровавой нити из пустой глазницы, рука превратилась в месиво. Ему вкололи обезболивающее, и он, находясь в сознании, попросил закурить. Сделав несколько жадных затяжек, он произнес: «Мне, наверное, не выкарабкаться». Сигарета выпала из его губ. Он был прав. Дома у него оставалась грудная дочь. А внутри КУНГа зияла страшная дыра. Снаряд 30-миллиметровой пушки прошил его насквозь. Водитель той самой БМП сидел на земле под охраной, сжимая голову руками. Выяснилось всё просто и чудовищно: он залез в башню, зацепился за спуск орудия. Снаряд, уже находившийся в стволе, не замедлил вылететь. Это была не диверсия, не предательство, а роковая случайность, секунда неловкости. Когда прилетел генерал, ему даже не пришлось выходить. Ему доложили о случившемся в полете, вертолет забрал тела и тут же убыл, оставив после себя лишь завихрение пыли и тягостное молчание. Обратная дорога на блокпост прошла в полной тишине. Но война не терпит вакуума, даже вакуума скорби. Уже через час после возвращения об этой истории почти перестали говорить. Жизнь, грубая и будничная, снова вступила в свои права. Еще через три дня их группу вывели из-под Курчалоя за ненадобностью.