Ещё в прошлом году он в тысячный раз спросил меня: «А помнишь, как ты сначала строила высокую-высокую пирамидку из кубиков, а потом мы её вместе ломали?» Мне тогда было года три. Он носил меня на плечах, мы танцевали взявшись за руки и мои маленькие ножки стояли на его огромных тапочках. Тяпаньки-ляпаньки-тирли-тирли-тяпаньки. Он привил мне любовь к природе во всех даже не самых очевидно прекрасных ее проявлениях. Так я думала, пока пару лет назад он не признался, что лягушки ему не нравились, а змей и вовсе побаивался. Но, видя огонь в моих глазах, не подавая вида, ловил для меня ужей, квакш и ящериц и мы радостно тащили все это домой. Лет в 12 в детском лагере я так же радостно метнулась на звук шуршащей травы, что бы поймать ужа, а поймала укус гадюки и неделю в реанимации. Только недавно я впервые задумалась о том, что пережили родители после звонка из лагеря и какими словами, наверное, ругала его мама. Прошлым летом, распивая вместе согревшееся на жарком южном солнце вино, я спросила об этом - много ли было обвинений. Он удивился и сказал, что не помнит, никогда такое не запоминал. В последние годы я была слишком далеко и звонила слишком редко. Он говорил: «Я звонил своей маме каждый день, до её последнего дня». Мне становилось жгуче стыдно, но я не звонила чаще. Работа, семья. И новый сериал на Нетфликсе сам себя не посмотрит. Он не дожил 4 дня до своего дня рождения. И даже если бы ему исполнялось 90 или 120, это было бы слишком рано. Его любимая песня была «Я люблю тебя жизнь» в исполнении Марка Барнеса. Он включал мне ее на скрипучей пластинке в доме своих родителей. Зима. За окном снег и наличники, внутри печь и ковры на стенах. Марк Барнес декламировал «Я люблю тебя жизнь. И надеюсь, что это взаимно». В десять лет в том же доме я рыдала на кровати лицом к гобелену с оленями: «Мама, так страшно жить, потому что потом умирать и тебя совсем не будет». Он пришел и сказал: «Наука развивается, возможно, когда ты вырастешь, уже придумают таблетки, что бы жить вечно». Я поверила ему тогда и, кажется, немного верила до сих пор. Он не был идеальным человеком, я знаю про разные его поступки и решения. Но идеальным папой он был. Его хоронят в двух тысячах километров от меня и женщины моей семьи, мама и сестры, могут разделить эту боль. Я же теперь знаю, что такое дыра в груди, когда ты не можешь даже попрощаться. Меньше чем через месяц круговорот людей в природе подарит мне сына. У которого никогда не будет лучшего на свете дедушки.