Вышла февральская обложка Vanity Fair с Маргарет Куэлли, почти обнаженной, что уж скрывать. Зачем глянец снова раздевает своих героев? Ню на обложке — это почти никогда не про желание и 18+. Вспомните августовский Vanity Fair 1991 года с беременной Деми Мур, снятой Энни Лейбовиц — тогда это стало культурным шоком и одновременно манифестом женской силы. The New York Times писал о том, как эта обложка изменила восприятие беременности в медиа. И это правда. Если еще кардинальнее: в 2014 году Ким Кардашьян на обложке Paper (да, тот cамый кадр с шампанским) с лозунгом Break the Internet практически превратила тело в медиапродукт. И это тоже было заявлением (и хайпом, конечно) — о культуре нашего с вами внимания, как минимум. Ким действительно сломала интернет и этические нормы некоторых глянцевых главредов, думаю). Почему, кстати, снимать одетого человека сложнее, чем раздетого? Тут важный момент, о котором редко говорят. Голое тело — уже само по себе образ. Одежда же — декорации, которые не должны удешевлять и упрощать тело. Плохо снятая одежда утяжеляет кадр. Неправильная посадка разрушает восприятие героя. Ну не должен сложный принт отвлекать от героя, каким бы харизматичным он не был. Глянец всегда балансирует между искусством и продажами. Об этом регулярно читаю в The Business of Fashion и WWD. Провокация — инструмент внимания в эпоху цифрового шума. Но она работает только тогда, когда в ней есть концепция. Иначе это просто кликбейт.