Наталия Гинзбург «Все наши вчера» (Подписные издания, 2026. Перевод и послесловие Анны Ямпольской) Два года назад «Подписные издания» выпустили одну из самых известных в ХХ веке итальянских книг — «Семейный лексикон» с комментарием переводчицы Марии Громыко. Автобиография, главная героиня которой больше подмечает занятное или значительное у других, чем исповедуется или скрупулезно перечисляет события своей непростой жизни, случилась почти на 10 лет позже, чем «Все наши вчера», изданные «Подписными» в минувшем феврале. Хронотопом и специфическими локальными маркерами эти романы перекликаются: шумные семьи с чудаковатыми старшими и бурхлявыми отпрысками, время больших тревог и трагедий, антифашистское движение, Холокост, мелочи, роднящие людей, мелочи, вбивающие между ними клинья, мелочи трагикомические, мелочи едва осознаваемые, но потихоньку отравляющие, мелочи, незаметно поддерживающие. Но, конечно, сюжеты абсолютно разнятся. На первый взгляд, школьница Анна из «Всех наших вчера» немного похожа на Мерсо из «Постороннего»: она наблюдает за своей жизнью, почти не принимая в ней участия. Семья и окружение эпохи Муссолини бурлят и подпрыгивают как вскипающий чайник: политические и матримониальные страсти, мелкие склоки и большие интриги, насилие, революционные амбиции, утраченные иллюзии и иррациональная надежда на то, что вот-вот забрезжит радость (но подвал все равно надо проверить на предмет пригодности как убежища). Все смешалось и всего этого слишком много для Анны, не нашедшей в себе воли избавиться от внезапной беременности, которая тоже похожа на морок, что-то отдельное от нее самой. Но второй взгляд и последующие помогают заметить, что Анна покрыта невидимой коркой: внутри она живая, веселая, мечтательная и немного дурная, как и полагается подросткам, но снаружи невыносимо взрослая жизнь, в которой вроде бы надо быть бойчее, но как, если живешь со старшими братьями и полубезумными от навалившихся возраста и бед взрослыми, и никому толком нет до тебя дела. Даже тебе самой. И вот случай — знакомый, уже немолодой и эксцентричный, но невероятно щедрый на эмпатию и да, на деньги тоже, женится на Анне и увозит на юг, к своим дорогим крестьянам, которых поддерживает словом и делом как самоназначенный дож. Там кое-как склеенную из двух одиночеств семью и настигает немецкая оккупация. А фоном — суеверный и как будто немного мифологический быт, в котором неловкая горожанка поначалу сидит вечерами среди обожаемых мужем крестьян «с лицом маленького насекомого» и томится их нехитрыми сплетнями, радостями и страхами. Здесь свои трогательные и дикие обычаи, свои блаженные и хитрецы, но не всем воздастся по заслугам, потому что приходит беда и ставит с ног на голову все, что не удается сокрушить. У Анны не случится горьких инсайтов, приводящих ее к нарочитому катарсису и бурному душевному росту. Скорее, чуть отупелая отстраненность отвалится, как та самая корка, обнажив новую Анну, затянувшую розоватой пленочкой прежнюю, повидавшую разных ужасов, не перемоловших ее окончательно. Эта новая Анна выжила, повзрослела и, кажется, наконец различила себя среди других.