По иронии судьбы в эти мартовские дни 1923 года Константин Коровин покидал советскую Россию, а триггером к отъезду, одобренному наркомом просвещения Анатолием Луначарским, был как раз отказ приобрести произведения художника комиссией по закупкам Третьяковской галереи. Вот как это вспоминает художник Александр Куприн (однофамилец писателя А.И. Куприна): «У непредвзятого зрителя живопись Константина Алексеевича должна была вызвать чувство восхищения. Это были этюды, написанные им на Севере и в Париже, изображавшие северное сияние, огненный шар катящегося по горизонту солнца, лодки с сидящими в них охотниками, безбрежные болотистые равнины с засыхающими чахлыми березками или уютные уголки парижских кафе; растворяющиеся в сумерках силуэты парижан, брызжущий свет ресторанов и реклам с проносящимися экипажами. Это была живопись лучшего коровинского периода, когда его этюды-впечатления равно воспринимались с законченными произведениями крупнейших художников того времени. В первое мгновение чувствовалась некоторая растерянность на лицах сидящих, но это было лишь мгновение. Присутствующий Эфрос наклонился к Татлину, знаками и шепотом стал что-то ему объяснять. Татлин молчал, изредка кивком головы давая понять своему собеседнику, что он согласен. Глаза его были неподвижны, также как, худые жилистые руки, покоившиеся на коленях. Малевич с нетерпеливым ожиданием смотрел в сторону сидящего Штеренберга (председатель комиссии – С.К.). Несколько сотрудников галереи столпились поодаль, с любопытством рассматривая картины Константина Алексеевича. Молчание было прервано Штеренбергом. Он, со свойственным ему апломбом, обратился к Коровину со словами, которые мне запомнились на всю жизнь: – Гражданин Коровин, мы, признаться, не ждали от вас ничего нового, но то, что вы нам предлагаете, не может быть принято нами, как вчерашний день не может быть принят за сегодняшний. Ваше искусство вместе с царизмом ушло в прошлое. Для пролетарского государства оно не может представлять ни ценности, ни интереса. Константин Алексеевич с тоской посмотрел на сидящих, и затем, прерывающимся голосом, переводя дыхание, спросил Штеренберга: – Извольте объяснить, какое искусство может быть принято пролетарским государством? – Вы хотите примеры? Что же, я вам их покажу, – сказал, растягивая каждое слово, Штеренберг. – Вы увидите почти чудо. Это – новое слово в пролетарском искусстве, – с этими словами он отошел к торцевой стене зала, где Коровин увидел висящий холст с изображением черного квадрата. Рядом висел другой холст с изображением фигур и выделявшимся среди них красным треугольником. – Оба эти холста принадлежат кисти гениальных художников Малевича и Лисицкого. – Я не могу понять! Я не могу согласиться с этим так называемым искусством, – почти выкрикнул, задыхаясь, Коровин.…..Константин Алексеевич всю дорогу молчал, погруженный в свои мысли. Я видел, он глубоко и болезненно переживает случившееся. Этот день для него был не только вопросом жизни, но и вопросом ее смысла. Прощаясь у подъезда своего дома, он сказал: – Ну вот, мы и приехали в свою обитель, где можно оставаться самим собой. Взяв мою руку, он по-коровински добрым взглядом посмотрел мне в лицо и, как бы отвечая на собственные мысли, произнес: – Все же я должен вам сказать, Александр Васильевич, мне в России больше делать нечего, или, вернее, как изволил выразиться господин Штеренберг: «Россия – это вчерашний день».