Пять ножей в спину русофобии: Поль Моран, Достоевский и правый поворот Сейчас мне бы хотелось поговорить о первом, пожалуй, по-настоящему серьезном русском издании Поля Морана - впервые за 75 лет - как библиотекарю, архивисту и читателю, чтобы объяснить коллегам (т.е. читателям) почему выход книги можно считать не просто событием, а Событием. Для этого я объясню уникальность каждой из пяти работ - “Русская Европа Достоевского” 2026 года это пять книг в одной - по отдельности. Начну, что логично, с главного текста, эссе “Русская Европа, предвещенная Достоевским". … Когда мы читаем биографию Морана, то ожидаем стандартной для французского интеллектуала русофилофобии (термин придумал я, можете пользоваться). Среди французов, - даже тех, кто любит русскую культуру - широко распространена русофобия, прикрывают которую “ненавистью к режиму” (“люблю икру и русский лес, а вот ваше чудовищное жандармское правь’ительстфо…фуй!”). Но дело не в режиме, а в самой России, само наличие которой не позволяет старому европейскому вампиру присосаться к шее пространства на полматерика Евразия, и всласть пососать оттуда хлебушка, нефти, энергии, сил, жизни. Последним в унылой череде всех этих Лё Галлов стал сын покойной секретарки Академии Карер-Пельтке-Комаровской, литературный чиновник Карер (автор биографии Лимонова”), написавший 600-страничный талмуд Kolkhoz. Это гигантский зеленый харчок про раскидистую клюкву - с проблесками желтого гноя - которым Каррер метит в Россию, а попадает в себя ( в конце концов он наполовину русский), сорвавшись в конце на откровение. “Я бездарный литератор, мне никогда не быть таким как Достоевский, был в Рашке ничо не понял, что за дурной народ, не понимаю русских, Рашку ненавижу, неважно, царь там, Советы или капиталистическая РФ”. Это ненависть урода к красавице, которая никогда не будет с ним. И это - стандартное отношение любого французского интеллектуала к России и русским. … Казалось бы, “правый” Моран, пресс-секретарь Виши и расстрелянного Лаваля, бежавший от “чисток” в Швейцарию, не должен быть исключением? А вот и нет. Моран - редчайший случай француза, который говорит: “Я верю в особую роль России-Мессии, избранной Богом, и потому видения Достоевского важны для меня”. Он любит Россию и Достоевского так, как и надо любить - без оговорок и условии, без абы да кабы, от которых во рту Карреров выросли во рту ядовитые заплесневевшие грибы, он любит за то, что объект его любви есть. А это и есть “любить” (любовь с условиями - не любовь). И эта любовь делает Павла Евгениевича Морана русским (если человек заслужил права называться русским, мы торжественно вручаем ему и отчество). Чем интересно издание? Эссе “Русская Европа предвещенная Достоевским” Моран написал в Швейцарии в ссылке, где рубилс женой - греческой принцессой Сузи, ради женитьбы на которой принял православие - старые ели на дрова. С 1948 по 2026 годы эссе не переиздавали и на французском, мой перевод - первое его переиздание. Это редчайшая книга, в библиотеках мира - чуть меньше полусотни. Чем интересен перевод? Моран, внук литейщика русского императорского двора (отец родился в России), читал Достоевского на французском. Обычно в таких случаях в переводах оригинальные места дают на языке оригинала. Мне этого показалось мало. Мне показалось интересным не просто дать цитаты и пересказы, которые Моран приводит, в оригинале Достоевского, а именно максимально точно перевести сначала на русский язык французский перевод Ф. М., чтобы читатель увидел Достоевского глазами француза. А уже потом, под каждую такую переведенную цитату дать и примечание-сноску с оригинальным текстом Достоевского. Так вы получаете всю карту от “а” до “я”, т.е. простите от “a” до “z”. Это одно и то же – первая и последние буквы алфавита, но и... не одно и то же, потому что это алфавиты разные. И в этом вся соль. Перевод, как бы точен он не был, никогда не оригинал. Есть Достоевский русского языка. Есть Достоевский французского языка. Эта книга впервые позволит русскому