Отрывок из статьи Хосе Хименеса Лосано "Поразительный отсвет Фёдора Достоевского" (из книги "Учитель Уидобро"): В гостях у русского, или Мои встречи с Достоевским Первое, что нужно сказать, — я уже был знаком с Достоевским, сам того не зная, как будто бы я рядом с ним грелся на солнышке. Такое сравнение применимо к моему чтению его романов в отрочестве. Мне кажется, это были «Бедные люди» и «Преступление и наказание», точнее, их изложение на тридцати-сорока страницах. Я не устаю удивляться величию некоторых книг, которые даже в сокращённом, исковерканном виде и в очень плохих переводах способны увлечь читателя, даже молодого. Но так случилось. В связи с этим первым знакомством с русским писателем я хочу вспомнить забавную подробность. В тех книгах было одно слово — «самовар», значение которого, как мне казалось очевидным, выводилось из контекста, из действий, которые с ним производились: там говорилось, что самовар двигался и раскачивался на столе, и моё воображение тут же подсказало мне образ неизвестного домашнего животного, не кошки и не собаки, но кого-то похожего. И потом, когда я узнал о несостоятельности своей версии и о том, что речь шла о чайнике, сосуде для чая или горячей воды, моему разочарованию не было предела ещё и потому, что чай, за редкими исключениями, был для нас тогда лечебным напитком или же мавританским отваром, и его ориентализм не вязался у меня с тем образом России, который я себе создавал по тем романам: снег, сани, купола в форме луковицы, но всё же христианские, иконы и безупречная военная форма из иллюстраций к «Войне и миру», бесконечные конторы, шинели, пальто и мороз, хотя иногда, когда я читал в кровати при свете фонарика, мороз бывал восхитительным. Но при этом, несмотря на упрощения и на то, что я читал всё подряд, случилось так, что я встретился тогда с героями, с которыми мы стали друзьями на всю жизнь (то же самое произошло у меня с библейскими персонажами и персонажами других историй). Это были Соня, старуха-процентщица и её сестра, Сонина семья, но не сам Раскольников, и, конечно, старик и служанка из «Бедных людей». И вместе с этими персонажами мне открывались новые места, которые я потом исхожу вдоль и поперёк: это двор из романа, лестница в доме процентщицы, где работали маляры, квартира старухи, воображаемые улицы Санкт-Петербурга, мост, колонна каторжных, идущих в Сибирь в «Преступлении и наказании», и прочее. Так вся эта география становилась моим домом. Первое чтение Но это была только подготовка к настоящему первому чтению Достоевского, уже его романов, а не их краткого изложения. Хотя первое чтение тоже было наивным и «литературным» или жизненным, в нём не было никакого намеренного поиска, не было даже осознания, что ты читаешь что-то особенное — Достоевского. Я имею в виду, что у меня не имелось никакого другого намерения, кроме желания прожить, читая, описание реальности героев и их истории. То есть я читал их так, как мы обычно читаем историю, просто за то, что есть в ней самой. Поэтому первое чтение вызывало удивление и изумление. И это чтение стало настоящим событием, жизненно важной встречей. Роберт Фрост говорит, что самое важное в стихотворении — то, что оно существует. Это означает, что мы столкнулись с текстом и случилась встреча, и оно нас опустошило, или мы вдруг оказались в раю или в первозданном мире с его первозданной чистотой. Речь не о том, что стихотворение существует для нас, потому что его признают академики или критики или оно знаменито, но о его реальном бытии. И то же самое происходит с повествованием: самое важное, чтобы оно существовало и захватывало нас, позволяло погрузиться в него и прожить те жизни и те истории. И когда это случалось, тогда персонажи, сюжеты, а также всё то, что они говорили и думали, осеняли или наполняли светом и тенью мою душу, и я поражался. Чтобы не объяснять многого, достаточно сказать, эти удивление, озарение и их переживание <...> не оставляли места для суждения и рассуждения... на фото - автор в своем доме, в кабинете