«Я вырос на Донбассе, в поселке Юзовка. Потом он назывался город Сталино. Теперь он называется Донецк. Э то был небольшой городок горных и металлургических чиновников. Рабочие - шахтеры и металлурги - жили в окрестных поселках. Поселки эти были новыми и назывались Соцгородками и Стандартами. Их было очень мало. В основном рабочие жили в старых поселках которые назывались Собачевками и Нахаловками Местность наша поставлена была государством на особое продовольственное снабжение. Так называемое угольное. Пищу раздавали по карточкам. Карточки были рабочие, служащие, были карточки для домработниц были карточки иждивенческие. Но даже по категории иждивенцев полагалась весьма сытная еда. У нас построили несколько современных по тем временам поликлиник. Например, поликлиника на Ларинке была наполнена такой техникой, о которой даже американские и немецкие инженеры, служившие у нас но контрактам говорили, цокая языком и многозначительно вздевая брови. Некоторые наши сверстники проживали в только что выстроенных трехэтажных домах, где, дернув за веревку, можно было наблюдать санитарно-техническое чудо. Мы были уверены, что живем на пороге, а мож ет быть, и в самом коммунизме. И поэтому мы удивлялись и возмущались нищими, которые выпрашивали милостыню. Они просили по ночам, потому что народная милиция нашего городка запрещала им побираться, арестовывала их и куда-то отправляла. Но все-таки нищие появлялись на наших дворах. Моя мама подавала милостыню, таясь о т меня. Однажды я видел, как она плакала на кухне, выпроводив нищенку с ребенком, потому что прятать у себя нищих милиция не позволяла и надо было сообщать о них. Я спросил, почему мама плачет. Она вскочила. Ее искренние страдающие глаза я вижу по сей день. - Это крестьянка! - закричала мама так, как будто я был виноват в чем-то. У меня даже шевельнулись волосы о т непонятного страха. Это не был страх перед несправедливым наказанием. Это был какой-то другой страх, никак не похожий на детский. - Иди спать,- тихим, совсем другим, покорным голосом сказала мама,- иди спать, сынок... Это кулаки... Кулаки... Кулаки были нашими врагами. Их раскулачивали как класс. Но я жалел ту женщину с ребенком, видел искренние страдающие глаза мамы и никому не говорил, что к нам иногда приходят нищие. В школе мы говорили о кулаках. Оказывается, они берут детей, чтобы их пожалели, а на самом дезе они носят обрезы, чтобы убивать коммунистов, комсомольцев и пионеров. А у некоторых из них под видом детей закутаны бомбы, чтобы взрывать посмотрела на меня с ужасом. А когда я с увлечением читал журнал «Пионер», описывающий подвиг мальчика Павлика Морозова, который был немного старше .меня и сообщил, куда следует, что отец его связан с классовым врагом, папа говорил, что в доме р а с те т чекист. Я был доволен, что отец т а к меня называл, но в глубине души почему-то не верил в его искренность. Кулаки умирали на улицах о т голода. У нас были не улицы, а линии. Чистые линии, на которые выходили ворота и калитки, и грязные линии, на задах, куда приезжали ассенизационные обозы чистить деревянные нужники. Так вот, на грязных линиях иногда под утро находили умерших о т голода людей. И всякий раз, когда их находили, во дворах леденело испуганное молчание. Потому что милиция спрашиваю, почему у вас за двором - кулацкий труп. В школе нам объяснят про происки классового врага, который не ж алеет даж е жизни, чтобы испортить наше передовое настроение, нашу уверенность в светлом будущем. И мы верили, потому что сказанное слово в слово подтверждала наша любимая газета «Пионерская правда» . (Леонид Лиходеев «Поле брани, на котором не было раненых»)