ПУЗОГОРОДОК: черно-белая истина Когда эффект от различных природных развлечений (толчёные грибы, сушёная трава или заваренные на странных корнях чаи) спадает, пейзаж вокруг храма резко сереет и холодеет, а на холм горы словно опускается тягучая пасмурь. Дым из курильниц и трубки превращается в тяжёлый туман, оседая на полу плотной пеленой. В такие моменты, когда мозг не переполнен бесконечным бредом, стены не плавятся, а ковры не расплываются в витиеватые узоры, остаются лишь тишина и жужжание цикад в саду вокруг, что так необходимы для поддержания Его спокойствия и равновесия. Тогда же Роман становится тихим наблюдателем, а его внимательность обостряется. Он следит за тем, как Творец рисует, шьет или вырезает на каменных поверхностях новые символические образы; за тем, как еле шевелятся ресницы постоянно закрытых глаз, вынуждающих пристально вглядываться туда, будто если смотреть дольше, то получится увидеть за ними душу; за тем, как Мастер откладывает инструменты и, садясь в позу лотоса, начинает очередную многочасовую медитацию, от чего у Романа остаётся уж слишком огромное количество свободного времени, которое тот тратит на глубокие, философские раздумья. В этом мире, тонком, утонченном и понятном только им двум, Роман видит особую и тесную связь с Мастером – то, с какой тонкостью и грацией Он выводит узоры на грубой ткани подушек или оставляет царапины на стенах храма, абсолютно ему знакомо, ведь сам вкладывает в каждый мазок на холсте у себя дома столько же смысла, а потом в его голове, вечно думающей и размышляющей, зарождаются самые разные мысли, связанные лишь с одним источником вопросов в его жизни – именно тем, что сидит рядом в зале и поглощает всё внимание Ромы. Эти вопросы, – серые, тяжёлые, невысказанные, – остаются витать в воздухе, так и оставшись лишь облаком не озвученных мыслей. Что Мастер чувствует на самом деле? А что находится за Его маской извечного безразличия и отрешённости? Видит ли Он его вообще? А как он сам выглядит со стороны для Него? Почему Он никогда не может доходчиво объяснить, слеп ли, или всё-таки может видеть, просто выбирая этого не делать? Раз второе, то по какой причине? Это молчание и давящая на грудь тишина вовсе не то веселье и смех, что при разноцветном полёте. Эти вопросы, в отличие от тех, что заданы в бешеном припадке, не найдут своих ответов, как ни старайся. Рука Романа инстинктивно тянется туда, к солнцу на Его спине, но каждый раз виснет на полпути, ведь не было дозволено, не было разрешено, запрещено. Роман видит Его лицо, абсолютно непоколебимое, на котором ни один мускул не дрогнет, и понимает – Мастер закрыт на куда более крепкие замки, чем кажется. В этой реальности, трезвой и бесцветной, Превитали из раза в раз пытается выразить свои истинные чувства, – восхищение, упоение и любовь, – не до конца понимая, почему Мастер так избегает самой на первый взгляд банальной вещи – поцелуев? Подсаживается ближе и тянется то к скуле, то к губам, а в ответ получает либо коленом под дых, либо локтем по лицу, на Его выбор. Под несколькими граммами поцелуи только глубокие и грязные, ни на дюйм не привлекательные или сексуальные. В окружающей их абсолютной тишине Рома бывает опускается перед Его ложе на колени и целует каждую из шести рук так, словно это кисти султана, бога, кого-то выше за него. В такие моменты Мастер, глядя пустым, оценивающим и абсолютно надменным взглядом, видит перед собой не того неудачника, что смешно бьётся в конвульсиях при очередном припадке, а слугу, настолько верного и преданного, готового отдать за его благополучие всё, даже свою жизнь, что внутри, в этом безграничном космосе гармонии, разворачивалось настоящее, чистое негодование. И каждую подобную сцену Он переворачивает в прелюдию с элементами унижения, будто это фальш, неправда, грязная ложь, но в глазах Ромы была лишь чистая, белая истина. Эти жесты – акт признания своей роли рядом с Мастером, признания своей верности Ему, восхищения Его божественности.