Осталось лишь ждать апреля, изо дня в день, пытаясь отгонять от себя самые страшные мысли и находить силы для обычной жизни — готовить завтрак, возить Еву на учебу/занятия, улыбаться. Начались практические хлопоты, которые, как ни странно, немного приглушают внутреннюю тревогу. Нужно уточнить список анализов, собрать документы, купить билеты в Москву. Эта рутина создает иллюзию контроля. Я составляю списки, раскладываю бумаги по папкам, записываю в ежедневник чтоб ничего не забыть. Но ночью, страх накрывает с новой силой, как панические атаки. Казалось, мы только-только выбрались из того кошмара, только начали забывать запах больничных коридоров и звук мониторов. Самое сложное— ничего не показывать Еве. Она уже спрашивала, полетим ли мы снова в Москву. Я глажу её по той самой голове, над которой скоро будут работать нейрохирурги и травматологи, и говорю что-то ободряющее. Апрель приближается неумолимо, и с каждым днём граница между сегодняшним покоем и завтрашним испытанием становилась всё призрачнее. Остается надеяться, что этот шаг назад станет нашим последним шагом к настоящему выздоровлению 🙏🏼 Но этот страх был особенным — не острым, как в день «операционного осложнения», а тягучим. Он заползал в промежутки между обычными делами: пока я мою посуду или смотрю, как Ева рисует, читает. Мысли цеплялись за технические детали из разговора с врачом: "краниопластика", “полиметилметакрилат”, “фиксация винтами", “ну в любом случае какай-то проверенный временем и опытом отделения травмы полимер из коммерчески доступных” Каждое слово, такое сухое и профессиональное в его устах, в моей голове обрастало пугающими образами. Я ловлю себя на том, что разглядываю её голову, её волосы, под которыми скоро будет лежать инородный материал.