Гарольд Семенович Кислинский встал рано утром, чтобы продышаться. Продышаться следовало. Поскольку вечером возвращалась из командировки жена. На кафедре востоковедения, где Гарольд Семенович трудился преподавателем, случился праздник. Сорок лет в строю было у доцента Крякина. Что было после, Кислинский помнил обрывками. Он встал и пошел, чтобы продышаться. Поскольку ходить по улицам было невыносимо тяжело – вывески звали, вывески обещали, он свернул в зоопарк. Пройдясь мимо яков и альпак, зашел к птицам. Прижавшись спиной к решетке, спала сова. От умиления Кислинский чуть не заплакал. Народу не было. Надев очки, он перелез через ограждение и приблизился. Вытянув правой рукой из кулака левой руки указательный палец, он нежно почесал сову между лопаток. Сова открыла глаза. Она видела всякое. Пятилетние смертники подходили, чтобы угостить её булочкой. Видела, как осел гнался за алкоголиком, пугая грифов и орланов. Она видела северное сияние. А однажды к ней в клетку зашел в трех фуфайках и вратарском шлеме уборщик, чтобы подмести. И она видела, как летает по зоопарку, носимая ветром, вата…. - Пардон, - отметил Кислинский, когда сова открыла на затылке глаза. …Но чтобы нашелся идиот, решивший ей, живой, почесать живот – такого она еще не видела. Заметив в нескольких сантиметрах от себя червячка, сова тут же его съела. Закричав дико и бессмысленно, Кислинский вырвал из совы руку. Очки, блеснув хищно и отчаянно, упали на пол клетки. Сова схватила их и унесла примерять. От пальца можно было прикуривать. Десять лет назад Гарольд Семенович повредил на нем сухожилие, вкручивая лампочку. Палец согнулся колесом, и теперь им было удобно чесать сов. Кислинский смотрел на свой палец и кричал как институтка. Даже сквозь близорукость он видел: палец был прямой и красный как карандаш. Родная, кипящая, драгоценная кровь капала с него на холодный асфальт. - Не надо кричать… - послышалось за его спиной. - Не надо так кричать… Гарольд Семенович оглянулся. Рядом с ним стоял мужчина с закрытыми глазами. От него исходили волны не затушенного утром пожарища вчерашнего дня. Он был одет в костюм и плащ. Шляпа символизировала причастность к миру интеллигенции. - Не надо так кричать, - еще раз попросил он. – Я нахожусь в психопатическом оцепенении. Любой звук для меня летален. Не найдется ли под этим чудным импортным плащом ста граммов алкогольного напитка? Внимательно выслушав это, Кислинский выкатил глаза, снова дико закричал и показал мужчине прямой палец. - Не надо так кричать, - напомнил мужчина. - Я не знаю, зачем вы дали полярной сове палец. Так можно сделать, только если хочешь заглушить боль от потери близкого человека… Я немножко биолог и скажу вам - это было опрометчиво… Но ничего страшного. Йод, зеленка, спирт… Кстати… Ах, да, спрашивал… Если у вас прямо сейчас нет йоду, дайте облизать собаке. Заживет как на ней… Это я вам как немножко биолог говорю… Пространство перед Кислинским расплывалось. Он очень плохо видел. Очень хорошо видела теперь сова. Он пошел наугад. Несколько раз натыкался на преграды. В конце концов, вышел из зоопарка. Прямо перед ним, за ограждением через дорогу, стояла собака. Перебравшись через ограждение, Гарольд Семенович протянул ей палец. Завизжав так, что почти оглох, Кислинский отдернул руку. Палец снова был кривой как крюк. - Я не знаю, зачем вы дали канадскому волку руку, коллега… - раздалось за его спиной. - Это было опрометчиво. У меня есть около трехсот рэ. Не найдется ли у вас столько же, чтобы мы могли сделать вам компрэсс? Кислинский взял мужчину за рукав и тот повел его к ближайшему магазину.