Последнее эхо концепции «диктатуры пролетариата», доносящееся до нас из поздних лет Энгельса, безошибочно указывает на грядущую эпоху, когда этот термин утратит связь с изначальным замыслом Маркса и Энгельса. В 1893 году Энгельса навестил молодой русский социал-демократ-эмигрант. Рекомендательное письмо ему дал Плеханов — лидер и теоретик тогда еще молодой российской марксистской группы. Спустя треть века А. М. Воден изложил свои воспоминания, включив в них «Беседы с Энгельсом». Из рассказа Водена не вполне ясно, почему разговор зашел именно о «диктатуре пролетариата». Они обсуждали отношения между народниками и русскими социал-демократами, включая позицию Плеханова. Воден пишет: Энгельс поинтересовался, как сам Плеханов относится к вопросу о диктатуре пролетариата. Мне пришлось признать, что Г. В. Плеханов не раз высказывал мне свое убеждение: когда «мы» придем к власти, разумеется, «мы» не позволим свободы никому, кроме «нас самих»... Однако на мой вопрос, кого же именно следует считать монополистами свободы, Плеханов ответил: рабочий класс во главе с товарищами, которые верно понимают учение Маркса и делают из него правильные выводы. А когда я спросил, в чем заключаются объективные критерии верного понимания учения Маркса и вытекающих из него практических выводов, Г. В. Плеханов ограничился замечанием, что все это изложено «достаточно ясно, кажется» в его собственных работах. Если свидетельство Водена достоверно (а оснований сомневаться нет), то становится понятно, чему учил свое движение лидер и наставник русской социал-демократии — будущий ведущий теоретик российского меньшевизма. Когда «мы» захватим власть, демократические права («свобода») будут отняты у противников, и будет установлен диктаторский режим, сосредоточенный в руках победившей партии или даже лишь ее руководства. Нет ничего загадочного в том, откуда Плеханов — сам еще несколько лет назад бывший народником — почерпнул эти идеи: подобное понимание диктатуры давно было непререкаемой ортодоксией среди бланкистских и бакунинских кругов, которые составляли костяк в подготовке русских (и не только) революционеров. Он не вывел его из старого термина Маркса — связь была обратной: это было расхожее представление, которое он перенес на термин Маркса, едва услышав его. А что думал об этом Энгельс, выслушав Водена? Мы узнаем это из дальнейших воспоминаний Водена: Поинтересовавшись, удовлетворен ли я лично подобным объективным критерием [то есть плехановским], Энгельс высказал мнение, что применение такого подхода либо приведет к превращению русской социал-демократии в секту со всеми неизбежными и всегда пагубными последствиями, либо вызовет в ее рядах — по крайней мере, среди эмигрантской части — череду расколов, которые не принесут пользы и самому Плеханову. Короче говоря, по мысли Энгельса, позиция Плеханова грозила погубить движение — либо расколом, либо (что по сути то же самое) сектантским окостенением. В мемуарах Водена есть намек на то, что реакция Энгельса на взгляды русского лидера была более резкой. Энгельс заметил, что Плеханов представляется ему русским аналогом Г. М. Гайндмана. Воден добавляет в сноске, что Плеханов воспринял это как комплимент, и, вероятно, сам Воден не понимал истинного смысла сравнения. Гайндман, лидер британской «марксистской» секты, которую Маркс и Энгельс клеймили самыми резкими выражениями, рассматривался ими, ко всему прочему, как сектант-диктатор, чьи авторитарные методы не раз раскалывали движение. Трудно переоценить значение этого малоизвестного эпизода — как символическое, так и просветительское, проливающее свет на суть вопроса. Всего через несколько лет Российская социал-демократическая рабочая партия станет первой в мире социалистической организацией, включившей «диктатуру пролетариата» в свою программу — хотя Маркс и Энгельс всегда отвергали подобный шаг. Этот термин был вписан в партийную программу Плехановым, который к тому времени был, пожалуй, самым авторитетным теоретиком марксизма за пределами Германии.[64]