Мою первую учительницу звали Евгения Сергеевна. Она была очень-очень пожилым человеком. В 42 года все женщины — глубокие старушки, это каждый ребёнок знает. Сергеевна носила на голове модную тогда химию «под барашка», а внутри — множество разных историй. Первоклашки просто обожают истории, и она ловко заворачивала в них любые разговоры о важном.   Каждый ученик нашего класса знал наизусть все серии про пионеров-героев, Павлика Морозова и, конечно, про Ленина. Про Ленина нельзя было не знать. Ему был посвящён целый отдельный сезон: вот маленький Володя с курчавой головой несётся в валенках по горке ледяной, а вот, ближе к финалу, лысоватый Ильич с козлиной бородкой и товарищем-женой несут на своих плечах бревно революции. Все эти патриотические сказания Евгения Сергеевна регулярно вколачивала в наши юные октябрятские головы.  Но однажды она всё-таки отступила от генеральной линии партии. Случилось это в минуту того особого душевного подъема, что бывает у людей после приятно проведённых выходных. В понедельник, во время очередного собрания, её взгляд вдруг сделался не по-учительски лукавым, а на губах заиграла плотоядная улыбка. Не в силах сдерживать эмоции, она поведала нам о новом опыте, что приключился с ней во время поездки на Рижский рынок.  Оказывается. Там. Продаётся. Очень. Вкусное. Нечто. «Называется — чурчхела!» — начала свой жаркий монолог наша учительница, и страстности её речи позавидовал бы любой пиар-менеджер. Барашки на голове не были столь кудрявы, как эпитеты, которыми она восхваляла это кавказское лакомство.  К концу классного часа я так же твёрдо уверовала в то, что эта чурчхела должна стать моей, как и в то, что Ленин жив. В тот же день, вернувшись домой и кинув ранец в коридоре, я сообщила об этом маме. — Срочно! Быстрее! Собирайся! — Что случилось? — перепугалась моя мама, и бигуди на её голове тревожно колыхнулись. — Нам нужно на рынок! — Какой ещё рынок, Машенька? Ты нормально себя чувствуешь? — Рижский! — сказала я с той твёрдостью духа, с какой Зоя Космодемьянская противостояла пыткам фашистов. — Мы просто обязаны попробовать чурчхелу — сама Евгеньсергевна так велела! Мама в недоумении пожала плечами, и в ближайшие выходные повела меня на рынок.  Мы толкались между рядами, рассматривали огромных поросят, нескончаемые вёдра с цветами и батальоны аккуратно выложенных овощей, пока кто-то не гаркнул с сильным восточным акцентом: «Называется чъюрчхелла!» Мама повлекла меня на зов, и очень скоро нашему взору открылся прилавок с аккуратно разложенными на нём  бугристыми колбасками тёмно-бордового цвета. Из каждой такой колбаски торчала верёвочка. Продавец, завидя нас, тут же принялся расхваливать свой товар с удвоенной силой. — Самый лучший чурчхела на рынке! Такой сладкий и вкусный больше нигде нет! Мамой клянусь! И пока я думала, при чём тут моя мама, та уже достала из сумки кошелёк и со вздохом отсчитала нужную сумму. Дальше произошло событие, которое навсегда легло в копилку моего опыта: волшебная чурчхела категорически мне не понравилась. Так я узнала, что не каждой рекламе можно доверять, а мама получила в руки надёжный инструмент обуздания моих внезапных желаний. И до сих пор, когда я ведусь на чью-нибудь красивую картинку, идеальную историю из жизни или очередное чудо-средство с мгновенным результатом, мама предостерегающе поднимает левую бровь и произносит уже ставшую нарицательной в нашей семье фразу: — Называется чурчхела! И лукаво подмигивает. этот дневник в МАХ