Свежевыжженный сок

С 8 Марта. Серьезно. Я понимаю, конечно, что само по себе это пожелание — часть грандиозного, тотализирующего нарратива о Празднике, Весне и Женственности, который индустрия и коллективное бессознательное навязывают нам с упорством, достойным лучшего применения. И все же, пользуясь этой неуклюжей, заезженной, но единственно доступной формой, я хочу пожелать вот чего: чтобы сегодняшний день, со всей его пошлостью, обязательным тюльпанным гламуром и давлением быть «счастливой и красивой», оказался...

Мы замерзаем и закипаем в строгом соответствии с его частным мнением о том, где проходит граница между «холодно» и «горячо». Мы принимаем его решение за истину, мы забываем о его произвольности, мы встраиваем его в плоть нашей цивилизации. И вот теперь представьте себе всю иронию ситуации: термометр, который вы держите в руках, — это не просто кусок стекла и спирта. Это материализованная вера. Вера в то, что Андерс Цельсий (или мистер Фаренгейт) не ошибся. Вера в то, что лед в вашем морозильнике...

В защиту неторопливости Это действительно бьет под дых, читая про Никулина, про этих самодельных «подробников» — ловишь себя на совершенно специфическом, почти физиологическом чувстве, похожем на зависть к стоматологу, у которого есть время, чтобы залезть тебе в рот и обстоятельно, с чувством, почистить каждый канальчик, в то время как твой собственный рот уже привык к грубой силе ирригатора и ежедневной спешке. Разница между речью советского «подробника» и нашим современным разговором — это раз...

Когда от «слишком» уже давно отвалилось «весело».

Краткая история того, как один швед научил нас болеть С чисто эмпирической, или, если угодно, бытовой точки зрения, термометр — это просто полезный инструмент, стеклянная трубка с красной или серебристой жидкостью, которая, подчиняясь капризам теплового расширения, ползет вверх, если прибор уже под мышкой (🐭), или, скажем, оставляете его на подоконнике июльским полднем в Краснодаре (где, как известно, даже тени ненавидят тебя и просят уйти), и ползет вниз, если подросший в крови этанол требует ...

Советский шатокуа. Из воспоминаний Юрия Никулина (1976)

Самое жестокое в этом процессе — его ритуальная, почти литургическая выверенность. Компании создали целую индустрию по смягчению процедуры увольнения, нанимая аутплейсмент-специалистов, что помогают уволенным писать резюме. Они выплачивают компенсации, чтобы подсластить пилюлю. Они проводят «выходные интервью», где просят обратную связь, как будто мнение человека, которого едва приговорили, может что-то изменить. Словно участливый палач, который предлагает перед казнью осуждённому сигарету, забо...

Представьте себе, что Хаски родился бы не в панельке, а, скажем, в профессорской семье с библиотекой и роялем. Смог бы он написать «Панельку»? Технически — да, мог бы изучить материал, съездить в экспедицию, поговорить с людьми, представить. Но это была бы другая «Панелька». В ней, возможно, не было бы той сокрушительной аутентичности, но в ней мог бы появиться свет, надежда или, на худой конец, просто взгляд со стороны, который видит то, чего сам носитель боли видеть не может, потому что он вну...

Получить приглашение на день рождения собственного клона — имитация императива или логический конец всеобщего самообмана?

Ивану говорят, что он проделал огромную работу, что дело не в нём, что компания просто меняет направление, что он обязательно найдет что-то получше, и, если повезет, вручают конверт с выходным пособием. Это и есть момент просьбы о смерти. Только эта просьба исходит не от него, а от компании. Компания, по сути, говорит: «Ты должен перестать существовать как социальная единица. Ты должен исчезнуть из нашей реальности. Мы не хотим тебя убивать физически, это было бы незаконно и, в конце концов, хло...