Александр Блок

Никто не умирал. Никто не кончил жить. Но в звонкой тишине блуждали и сходились. Вот близятся, плывут… черты определились… Внезапно отошли – и их не различить. Они – невдалеке. Одна и та же нить Связует здесь и там; лишь два пути открылись: Один – безбурно ждать и юность отравить, Другой – скорбеть о том, что пламенно молились… Внимательно следи. Разбей души тайник: Быть может, там мелькнет твое же повторенье… Призна́ешь ли его, скептический двойник? Там – в темной глубине – такое же томленье Та...

Отворяются двери — там мерцанья, И за ярким окошком — виденья. Не знаю — и не скрою незнанья, Но усну — и потекут сновиденья. В тихом воздухе — тающее, знающее… Там что-то притаилось и смеется. Что смеется? Мое ли, вздыхающее, Мое ли сердце радостно бьется? Весна ли за окнами — розовая, сонная? Или это Ясная мне улыбается? Или только мое сердце влюбленное? Или только кажется? Или все узнается? 17 марта 1903. 22 года

Суета, весна, усталость. 21 марта 1914. 33 года

Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь «Исуса Христа». Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак. 10 марта (25 февраля) 1918. 37 лет

Это всё делают не люди, а с ними делается: отчаянье и бодрость, пессимизм и «акмеизм», «омертвение» и «оживление», реакция и революция. Людские воли действуют по иному кругу, а на этот круг большинство людей не попадает, потому что он слишком велик, мирообъемлющ. Это – поприще «великих людей», а в круге «жизни» (так называемой) – как вечно – сумбур; это – поприще маленьких, сплетников. То, что называют «жизнью» самые «здоровые» из нас, есть не более, чем сплетня о жизни. Я не скулю, напротив, мн...

Петербургские сумерки снежные. Взгляд на улице, розы в дому… Мысли – точно у девушки нежные, А о чем – и сама не пойму. Всё гляжусь в мое зеркало сонное… (Он, должно быть, глядится в окно…) Вон лицо мое – злое, влюбленное! Ах, как мне надоело оно! Запевания низкого голоса, Снежно-белые руки мои, Мои тонкие рыжие волосы, – Как давно они стали ничьи! Муж ушел. Свет такой безобразный… Всё же кровь розовеет… на свет… Посмотрю-ка, он там или нет? Так и есть… ах, какой неотвязный! 15 марта 1914. 33 го...

Вчера очень хорошее впечатление оставил у нас Вал. Брюсов. Я чувствую к нему какую-то особенную благодарность за его любовь к стихам, он умеет говорить о них, как никто. И я с ним говорил, как давно уже не говорил ни с кем, на языке, понятном, вероятно, только поэтам. Он очень оценил мои переводы из Гейне. 13 марта 1909. 28 лет

Прочтя Вашу поэму, я опять почувствовал, что стихи я все равно люблю, что они — не пустяк, и много такого — отрадного, свежего, как сама поэма. Все это — несмотря на то, что я никогда не перейду через Ваши «вовсе не знала», «у самого моря», «самый нежный, самый кроткий» (в «Четках»), постоянные «совсем» (это вообще не Ваше, общеженское, всем женщинам этого не прощу). Тоже и «сюжет»: не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо «экзотики», не надо уравнений с десятью неизвестными; надо еще жес...

Г. Гюнтеру Ты был осыпан звездным цветом Ее торжественной весны, И были пышно над поэтом Восторг и горе сплетены. Открылось небо над тобою, Ты слушал пламенный хорал, День белый с ночью голубою Зарею алой сочетал. Но в мирной безраздумной сини Очарованье доцвело, И вот – осталась нежность линий И в нимбе пепельном чело. Склонясь на цвет полуувядший, Стремиться не устанешь ты, Но заглядишься, ангел падший, В двойные, нежные черты. И, может быть, в бреду ползучем, Межу не в силах обойти, Ты увенча...

Вчера мы с Пястом ездили на лихаче и пили в «Яре». Я думал, что он заболел серьезно, оказалось, напротив, ему лучше. Я думаю, оттого, что в это ужасное время все сходит на нет, жизнь пробует, как бы кого ухватить за горло. 18 марта 1912. 31 год